Георгий Василевич: «Здесь длятся времена и судьбы России...
Журнал «Новая Прагматика», 5/2006, ноябрь-декабрьЕсть места, без встречи с которыми нельзя стать русским человеком
Можно, конечно, просто перечислить: Георгий Василевич – директор Пушкинского Заповедника, лауреат Государственной премии России за вклад в развитие музейного дела, лауреат российской национальной премии в области архитектуры «Хрустальный Дедал» за реставрацию и восстановление Государственного музея-заповедника А.С. Пушкина «Михайловское», член Президентского Совета по культуре и искусству... Можно перечислить и работы по реставрации и реконструкции музейных объектов – поистине уникальные по сложности и небывалые по объему для Псковской области,– которые были проведены в «Михайловском» под его руководством. Можно напомнить, что за годы его директорства Пушкинский Заповедник получил статус федерального объекта культуры и стал своего рода районообразующим предприятием, которое сегодня дает работу каждому пятому трудоспособному жителю Святогорья, и в деревнях и в районном центре до сих пор по праздникам непременно поднимают тост за кормильца-Пушкина...
Можно... Только как-то сразу становится ясно, что таким образом чего-то очень важного – может быть, самого главного – о Георгии Василевиче не скажешь. Можно опустить даже цифры – внушительные тысячи гектаров заповедной земли, на которой он хозяйствует, и впечатляющие сотни тысяч посетителей в год. Но никак не обойтись без «крупных планов», без «замет сердца» – этих остановленных мгновений: пожалуй, лишь они действительно позволяют человеку остаться не в истории, которую наши горе-летописцы вечно переписывают в угоду очередной текущей эпохе, но в объективной вечности.
Вот и на банальный вопрос о том, как начинался «псковский период» его жизни, Георгий Василевич отвечает совершенно фантастической историей. О том, как во времена Стефана Батория с двух сторон на Псковскую землю пришли два разных воина. Один был из Речи Посполитой, из фамилии старых литовских шляхтичей Горбатовских, которые всегда воевали, просто жили войной. Другой – из старинного, упоминаемого во многих древних документах московского рода Медведевых – тоже заядлые были вояки... «Может быть, – предполагает Георгий Николаевич, – они даже здесь, на Ворониче, встретились, когда войско Стефана Батория атаковало крепость, а московский воевода шел с военной миссией к вороничанам, и...
– ...так, верно, распотешили свою ратную удаль и тот и другой, что одному из их потомков (а Бог объединил эти два рода на земле нынешней Беларуси) и назначено было спустя несколько веков – за их воинские подвиги – отвечать созидательным трудом.
Словом, когда в неполные 13 лет впервые я оказался на Псковской земле, то вдруг почувствовал, что мы с ней – не чужие, что сердце и ум отзываются на приметы истории, на особую поэтическую ее красоту. Именно здесь я впервые побывал на всенощной службе. Это случилось не в родном Минске, где тогда были открыты всего два храма и проявлялось такое внимательное отношение «уполномоченных» к тем, кто в эти храмы входит, что пойти на службу решались либо действительно воцерковленные люди, либо бунтари, категорически не признающие над собой ни малейшего насилия. В нашей семье, после ухода старшего, дореволюционного поколения, не было ни первых, ни вторых...
В церкви в Пскове – в Троице – тогда я оказался впервые, но ощущение было – не чужого, непонятного и поэтому опасного места, а наоборот, давным-давно знакомого, правильного – сродни ощущению возвращения в родной дом, на родину души. А еще дивное ощущение исходящего от всего света и собственной причастности ко всему, что происходит.
Другое воспоминание – из тех же дней, из тех же детских «воспоминаний чувств»: Михайловское, дом поэта, где я стою, наверное, в ожидании начала экскурсии. Доска высокого крылечка, на которую я опираюсь рукой, залита солнечным светом, и в этом какое-то почти физическое, «на ощупь» данное ощущение покоя и материнского тепла. Удивительным образом эти переживания связаны со звучащими стихами Пушкина, но точно, что не я читал тогда пушкинские стихи, хотя, конечно, знал их».
– Наверное, стихи читали экскурсоводы...
– Да, наверное. Наверное, все было хорошо, и душе нечего было «добавлять от себя», – не с чем было спорить.
А в следующий раз на Псковщину, в деревеньку Жадрицы я приехал уже в 1982 году – как боец студенческого трудового отряда. Мы компанией из нескольких человек были откомандированы к месту работы за неделю до прибытия всего отряда, чтобы подготовить жилье, построить временную кухню, договориться о поставках продуктов, о фронте работ. И, как-то очень удачно и быстро выполнив все поручения, так что в запасе осталось еще два дня, на рейсовых автобусах, с пересадкой поехали в Пушкинский Заповедник. От дома поэта отправились вверх по течению Сороти к недавно открытому музею-усадьбе «Петровское». Шли по заболоченному берегу, пока не встретили местного мальчишку, который, изумленно вытаращив на нас глаза, объяснил, что моста через речку ни здесь, ни на много километров впереди нет. И мы, собрав одежду в узелок и пытаясь удержать ее над водой, поплыли к Петровскому через Сороть. Разумеется, все вещи намокли в считанные минуты. Перебравшись на другой берег и кое-как просушив одежду, неспешно пошли в сторону парка. При этом нам и в голову не пришло, что время идет к вечеру и у музейщиков может закончиться рабочий день. Словом, когда мы подошли к дому, выяснилось, что музей уже закрыт, и никакого транспорта отсюда до поселка в этот день уже не будет. До автовокзала Пушкинских Гор – 9 километров – мы дошагали за час с небольшим, и тут выяснилось, что последний автобус на Новоржев тоже ушел: пять минут назад. Денег на гостиницу у нас не было, и – делать нечего – мы отправились пешком и в Жадрицы. Вернулись в свой лагерь часам к четырем утра. И, что интересно, участники того памятного похода, крещения в местном Иордане – Сороти – и пути под звездами, вспоминают это как нечто священное, чрезвычайно значимое в жизни. А я с тех пор уже сознательно стал читать и перечитывать не только Пушкина, но и все, что мог найти о псковских пушкинских местах.
Позже я приезжал сюда снова и снова, это стало потребностью – приезжать сюда. Был доброхотом. Однажды написал письмо Семену Степановичу Гейченко и был потрясен тем, что этот человек – почти небожитель по тогдашним моим представлениям – запросто ответил мне. А потом, в какой-то момент (это как раз совпало с «переломом эпох» в стране) заповедник, подобно своему Хранителю Гейченко, стал болеть и как-то стремительно ветшать. И нужно было как-то препятствовать этой болезни, исчезновению, душа восставала против этого «ухода» любимого места в порыве защитить его, хоть что-то сделать для него.
В этом порыве были написаны листы, где я изложил свои взгляды на то, как должен развиваться заповедник. Листы эти я передал Владимиру Семеновичу Бозыреву, сменившему к тому времени Семена Степановича на директорском посту. А он передал записки в Министерство культуры. Так меня на работу в «Михайловское» и приняли. Ничего не было – не было никаких знакомств, связей, протекций. Страшно сказать – не было даже устойчивого желания попасть непременно «на это место» – директорское. Было другое устойчивое желание – бывать здесь постоянно, жить здесь, не порывать связи с пушкинской землей. Рождались фантастические идеи: приобрести домик где-нибудь поблизости от Михайловского, приезжать в музей на работу хотя бы на лето. Идеи появлялись и исчезали за очевидной их неосуществимостью... Жизнь удивительная штука. Мечтаешь о счастье и получаешь – крест.
– Явление нового директора народу после того, как музеем много лет руководил человек, без преувеличения, легендарный... да еще и с какими-то там новыми идеями... Какие из новых идей отстаивать было сложнее всего?
– Семен Степанович был гениальным музейщиком – одним из тех, кому выпало создавать саму музейную науку нашего Отечества. Главная его заслуга в том, что дал возможность продолжиться уже окончательно, казалось бы, завершенным, завершившимся историям, временам и судьбам, здесь переплетенным, самому пушкинскому времени. Он научил тому, чему, казалось бы, и научить невозможно – той самой пушкинской любви к родному пепелищу и отеческим гробам. Экспозиции и вещи в них размещались так, чтобы «удержать» место – не дать ему обезличиться, раствориться. Музей был выстроен в подобии и соответствии пушкинскому тексту и сращен при этом с современной жизнью. Так делают прививку дикой яблоньке, чтобы она давала наливные плоды. Не случайно так часто Семен Степанович повторял здесь слова – о пушкинской прививке.
В переустроенном поэзией Пушкина месте Гейченко создавал традицию воссоединения времен и судеб, и это – без преувеличения, – было воссозданием русского человека, России. Семену Степановичу буквально собственной жизнью приходилось доказывать правоту своих взглядов. Он жил на усадьбе, потому что на усадьбу нужно было вернуть жизнь – показать, что жизнь отсюда не уходила, не ушла, не может уйти. И посетители музея чувствовали это – тепло и уют живого дома. Музейное служение Семена Степановича было сродни написанию литературного текста (он понял это задолго до всяких и всяческих школ, декларирующих, что текст есть явление объективное и существует непрерывно) или созданию театральной постановки. Времена была жесткими, и он, в силу характера своей личности, брал на себя роль режиссера, роль единственного человека, который может принимать решения и отвечать.
Это, безусловно, спасая место, не всегда помогало состояться людям: руководитель может или дать человеку шанс выразить себя, или превратить его в некий инструмент, послушный месту и ситуации. Гейченко был жестким руководителем, почти ветхозаветным патриархом, ведущим свой музейный народ в землю обетованную. Он брал на себя роль лидера и «отца», не спрашивая, согласны ли окружающие, чтобы он был их «отцом» – качество человека, внутренне сильного, способного брать на себя всю полноту власти и всю меру ответственности. Поэтому служение Пушкину в такой театрально-патриархальной среде часто отнимало у подчиненных Семена Степановича инициативу и всякое желание что-либо оспаривать. Люди, привыкшие, что есть, кому решать, могли наслаждаться полнотой течения жизни – такой, какой она складывается помимо их воли... После ухода Семена Степановича – ни по характеру, ни по цельности натуры, ни по яркости таланта – никто не смог заменить его, принять и понести его роль, продолжить эту индивидуальную жизнь-игру в музее. Да, пытались, но не смогли. Пришлось заново учиться жить, опираясь на таланты уже не одного человека, а сразу многих. Учиться согласованию воли и интересов ради общего дела.
Поэтому пришедшему «со стороны» директору отстаивать нужно было все, каждый шаг. Все, как казалось части коллектива, делалось не так, не тем и вообще – неизвестно зачем. Может быть, потому что легче всего критиковать именно то, что еще не сделано.
И при этом нужно было развивать музей, приспосабливая его к требованиям времени, которое менялось быстрее, чем хотелось бы. Кроме того, ты был в ответе за все сделанное до тебя. За растущий коллектив. За каждого человека, который, по сути, является органичной частью этого музея, вне зависимости – подходит он для этого с твоей точки зрения или не подходит: твое отношение к людям ничего не меняет – не ты их сюда привел, даже если формально они оказались здесь по твоему приглашению. В общем, в трудное время мы оказались в одной лодке, терпящей удары стихии, которая неизвестно когда причалит к берегу. И нужно было доплыть. И нужно было помнить, что не имеем права кого-нибудь «съесть» только для того, чтобы продержаться еще какое-то время. Нужно было не просто выжить, но научиться жить.
– Георгий Николаевич, свою директорскую деятельность тогда, в 1994 году, вы начинали с решения вопроса об определении границ музея-заповедника, по сути, с «вопроса о земле», и это было почти революционным шагом – по тем-то временам. Пушкинский Заповедник, кажется, был первым в России музеем, который озаботился этим вопросом?
– Нет, первым был музей Поленова. В тот момент им руководил прямой потомок Поленовых, внук Василия Дмитриевича, Федор Дмитриевич Поленов, и он прекрасно понимал, что усадьба не может существовать без земли.
Поэтому и начал «продвигать», решать этот вопрос: и в Министерстве культуры, и в Верховном Совете – в тот момент он был депутатом Верховного Совета, председателем комиссии по культуре. По стопам поленовцев пошли и мы. Разумеется, землю мы рассматривали не столько как некий «хозяйственный ресурс усадьбы», но как пушкинский пейзаж, место обитания его поэзии. Пейзаж, который находился за пределами заповедных усадеб, но в непосредственной близости и поэтому – в зависимости от них, – стал слишком уязвим...
– Эта уязвимость пейзажа, эта опасность тогда, в 94-м, была уже реальной или только, как говорят, в воздухе витала?
– Опасность уже была зримой: по Подмосковью, по участкам под Санкт-Петербургом, где шла активная застройка. Причем вели эту застройку в соответствии с традицией второй половины ХХ века – то есть совершенно не считаясь с ландшафтом. Ландшафт мешал, его видоизменяли, устраняя «помеху», и возводили нечто, никак не соответствующее ни духу, ни сути того места, где осуществлялось строительство.
Наша ситуация была трудной еще и потому, что ландшафт в виде части музейной коллекции тогда никто еще не рассматривал. Это сейчас у музейщиков есть термины «парковая экспозиция», «достопримечательное место», – а нам тогда приходилось отстаивать их, и удалось – отстоять и наполнить содержанием, тем более что аналоги давно существовали в разных ландшафтно-исторических комплексах в Европе. Сейчас это осознано и уже даже является предметом работы Правительства, Министерства культуры, Федерального агентства по культуре. На тот же момент даже сама постановка вопроса была слишком непривычной. Чиновники и музейщики занимались все больше недвижимостью – квартиры, дома, дворцы – и коллекциями предметов искусства, быта.
В «Михайловском» обозначить эти заповедные земли было несложно – ландшафт здесь ясно выражен. Тогда этим занимались мы, музейщики, и специалисты из администрации Пушкиногорского района.
– На какое-то время пейзаж таким образом удалось спасти, но кичливый новострой буквально в два последних года все же «пророс»: в деревне Зимари, за Соротью, прямо напротив дома-музея Пушкиных на усадьбе «Михайловское» уже стоит дом-башня, еще одна усадьба в новорусском стиле встала в Дедовцах, напротив Савкиной Горки, и видовой план от дома поэта нарушен самым досадным образом. Опять война?
– Некоторая безысходность нынешнего момента – пресловутое, ставшее притчей во языцех несовершенство действующего законодательства. Сейчас на территории музея-заповедника расположены земли категорий мыслимых и немыслимых: различных категорий собственников, различного хозяйственного назначения. Это значит, что на одной и той же территории – пушкинской – сталкиваются самые разные интересы и устремления владельцев и пользователей. И эти интересы зачастую не совпадают с интересами государства и заповедника, представляющего государство в деле сохранения историко-культурного наследия. И когда мы, например, ссылаемся на ту статью, которая регламентирует порядок пользования «...особо ценными землями, в пределах которых имеются природные объекты и объекты культурного наследия, представляющие научную и историко-культурную ценность...», наши оппоненты апеллируют к другой статье Земельного или даже Градостроительного кодекса. Сейчас завершается работа по созданию документов, которые будут определять охранное зонирование территории музея и перечень ограничений, допусков и предписаний, с помощью которых можно будет упорядочить деятельность собственников на территории Пушкинского Заповедника.
Но еще раз: с подобными проблемами в той или иной степени сталкиваются сейчас все российские музеи-заповедники. Достаточно сказать, например, что даже сами понятия «музей-заповедник» или «достопримечательное место» пока что у нас не являются юридическими понятиями. А ведь именно за ними «стоят» уникальнейшие культурные явления! Сейчас по поручению Правительства России ведется разработка Закона о музеях-заповедниках, и есть надежда, что в рамках этого закона удастся урегулировать существующие противоречия в области охраны уникальных национальных памятников истории, культуры, ландшафтов и памятников природного наследия, решить значительную часть до сих пор не решенных вопросов в области изучения и сохранения национального достояния в области культуры.
Вот и приходится пока – снова и снова встречаться и спорить, порой доказывая очевидное. Ведь и сами застройщики – авторы неудачных архитектурных проектов, осуществленных в пушкинских деревнях Зимари, Дедовцы, Воронич – признают, что привлекла их в эти места в первую очередь красота здешних мест. Но в то же время готовы эту красоту своими руками застроить и убить, не понимая, что утрата будет невосполнимой.
И – кроме того: ведь даже в пору повсеместной приватизации всего и вся, есть вещи, принадлежащие всей России, каждому россиянину. Наши исторические ландшафты – неприкосновенный золотой запас русской культуры. Это места, без встречи с которыми нельзя стать русским человеком, да и в принципе, пожалуй, невозможно состояться. Просто красивых мест в мире много, но среди них так мало обжитых веками мест, литературно отмеченных и осмысленных, сохранивших полноту жизни и ее красоту. В конце концов, ведь степень цивилизованности людей и измеряется степенью их невмешательства в основу гармонической жизни ландшафта, природы, умением соблюдать пропорции между красотой и удобством жизни.
Беда, что у многих вновь прибывших в Пушкиногорье людей – дачников, владельцев уже выстроенных здесь домов и строящихся гостиниц – нет еще собственной истории жизни в наших местах... Порой они напоминают плохо воспитанных людей, пришедших в майках и кедах в театр или, скажем, на тожественный прием по случаю вручения Нобелевской премии. Одна из работ, которую ведет, непременно должен вести музей, в связи с этим, – воспитание вкуса, чувства меры и стиля, воспитание чувств и умов. У нас есть надежда, что еще можно найти общую точку зрения или, как минимум, убедить подстраиваться под пушкинский пейзаж, под внешний архитектурный декор пушкинского времени. Придется, конечно, в каких-то случаях случаев, закрыть неудавшиеся постройки деревьями. Однако хотелось бы научиться сообща предотвращать досадные, разрушительные ошибки. Мы надеемся, что в конце концов эти люди станут нашими партнерами, сотрудниками в деле сохранения и использования пушкинского ландшафта.
– Вас часто называли «пушкиногорским мечтателем», а идеи, которые предлагал Пушкинский Заповедник, – утопией...
– Это вы о том, что договориться с представителями новых богатых людей России – утопия? Меняется время, меняются люди, Сороть и та – каждую весну ведет себя по-разному. Многое еще несколько лет тому назад казалось неисполнимым. Например, мечта Семена Степановича о том, чтобы воссоздать храм на Городище Воронич. Но вот он, Егорьевский храм, уже стоит, уже вознес свои кресты в небо над округой села Тригорского.
А так ли уж давно наши уютные дома-музеи в Михайловском, Тригорском, Петровском отапливались малоэффективными и пожароопасными «трамвайными» калориферами. Еще в 1998 году работники музея и посетители мерзли у таких источников «тепла», а пожарные по нескольку раз в год составляли акты об их запрете. Казалось, что все наши музейщики вместе с поэтом еще вчера были в самой суровой ссылке. Незадолго до 200-летия Пушкина министр культуры Российской Федерации Евгений Сидоров на одной из коллегий министерства хмуро призвал своих коллег сделать так, «чтобы утопия, которую предлагает Пушкинский музей-заповедник в качестве программы развития, реставрации и ремонта, хоть в какой-нибудь части сбылась». Меньше чем за какие-то десять лет «утопия» сбылась процентов на 90.
И сегодня заповедник планирует свою работу на перспективу – на ближайшее время, на более длительные сроки. В следующем, 2007 году музей отметит свое 80-летие, в 2011 году – 100-летие первой пушкинской экспозиции, открытой для посетителей в Михайловском, в 2024 – двухсотлетие приезда поэта в Михайловскую ссылку, в 2037 году – столетие со дня гибели Александра Сергеевича Пушкина. Каждая из этих дат – веха, к которой приурочены конкретные наши дела и планы.
Источник: «Георгий Василевич: «Здесь длятся времена и судьбы России...», журнал «Новая Прагматика», 5/2006, ноябрь-декабрь, Лидия Токарева
